Видео реклама

 

Слово и дело

Не останавливая время

Не останавливая время

Отличить натуральное от искусственного, истинное от подделки умеет не каждый. Не все разборчивы в стихах и не всем нравится музыка «не для ног». Таких людей часто считают «неформатом». Но достаточно один раз побывать на концерте, где исполняют романсы, чтобы понять: «неформатные» битком заполняют залы. Чтобы насытиться музыкой, им не хватает двух часов задушевной песенной беседы. Овации взывают «продлить очарованье». Обычно такие подарки нам преподносят заезжие артисты. Но, как оказалось, в Минске существует свой, белорусский Театр русского романса. Его создательница, певица и педагог Ирина Фащилина, взвалила на себя эту «неформатную» ношу пять лет назад. И несет ее до сих пор – легко и с удовольствием.

– Ирина, представляя публике романс как жанр музыкального творчества, вы определяете его словом «судьба». Почему именно так?
– Недавно по Интернету получила письмо от моей старенькой школьной учительницы. «Твои романсы для меня лекарство, – пишет она, – снимают высокое давление». Вот такой это уникальный жанр. В 3-4 песенных минутах умещается целый рассказ о жизни человека. Человек многое из личного держит в себе. Еще Чехов говорил: «Личное существование на тайне держится». Романс обнародует эту тайну. Получая эстетическое наслаждение: от поэзии, музыки, исполнения – вокального или инструментального, – слушатели погружаются в свое собственное потаенное. А прочувствовав, выплескивают его, следуя канве художественного произведения. За три века существования романса многое изменилось, в том числе и человек. Но душа осталась той же. Она плачет, болит и страдает, просит ласки и любви. Ей необходимы соучастие и сострадание. Романс душе помогает. Слушая рассказ о чужой судьбе, человек заново переживает свою. В результате происходит катарсис. Не бывает случайных романсов, как и человеческих судеб: каждый из них – золотинка. Поэтому романс нельзя исполнить – только прожить.

– Похоже, ваша тяга к лирической музыке имеет глубокие корни?
– Представьте гитару. А теперь – маленькую девочку, которую не больно-то видать из-за инструмента. Она становится на колени, дотягивается до грифа и тоненькими пальчиками пытается его обхватить. Так вот это я. Петь, играть на музыкальных инструментах и дышать, кажется, начала одновременно. Кроме гитары, в доме были пианино, баян, балалайка. Меня всегда окружала хорошая музыка. Я из скромной семьи интеллигентов: мама – педагог, папа – инженер лесного хозяйства. У него был чудный голос. Он исполнял арии из опер, чаще всего из репертуара любимых Лемешева и Козловского. Мама пела под гитару, читала стихи. В доме часто собирались интересные люди. Устраивались необычные песенные застолья – разыгрывались целые спектакли. Словом, мой приход в профессиональную музыку закономерен.

– Ирина, вы не считаете, что романс в наши дни становится все менее востребованным?
– Пока человек не потеряет способность чувствовать, он будет припадать к лирике. Может меняться трактовка художественного произведения. Романс постоянно находится в стадии развития. В нем перемещаются акценты. И я пою «Мохнатый шмель...» уже не как подвижный залихватский цыганский романс – я рассказываю историю трагической женской судьбы. Из огромного культурного арсенала романсиады время выбирает по потребности человека. Упрощенные, несколько инфантильные романсы XVIII века сегодня менее востребованы. Хотя это зависит от того, как их подать. Но все-таки произведения углубленно философского смысла сейчас находят больший отклик. Почему слова Окуджавы у современного человека на слуху? Потому что в нашем социально разобщенном обществе все в общем-то едины. Начальнику и подчиненному, трусу и герою, богачу и бедняку – каждому хочется человеческого тепла, понимания, света и уюта в своей личной, такой коротенькой жизни. Разве нашему современнику не близок Вертинский начала прошлого века с антивоенной темой:

Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть недрожащей рукой,
Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в вечный покой...

– Сентиментальность – черта славянской души. Не потому ли романс – наша вечная песня?
– Дело в умении сопереживать. А сопереживает тот, кто может переживать. Русская ли женщина, белорусская ли, жительница украинского местечка или столичного мегаполиса – мы рождены с развитыми чувствами, свойственными славянской душе. Наша музыкально-поэтическая культура совершенствует их на протяжении всей жизни. Она же не дает нам состариться раньше времени. Знаете, что я ощущаю на сцене? Вибрацию. И не только душевную, но даже физическую. Я отдаю зрителю свое, а он возвращает мне себя. Так гармонично работают чуткие сердца. Мои волнения не заканчиваются с последним аккордом. После концерта до 3–4 часов ночи не могу уснуть. Во мне живет пульсирующий зал (и неважно, большой он или маленький). Я никогда не навязываю свой уровень восприятия и уж точно не насилую чувства аудитории. Слушателя за собой не тяну. Лишь предлагаю: «Хочешь, пойдем со мной». Но если рука не протянута, помочь трудно. Весь спектакль я живу со зрителем. Несу эмоциональную теплоту каждому. Для меня важно, чтобы человек, живущий в ритме «живой машины», получил психологическую разгрузку.

– Где вам больше нравится работать?
– Предпочитаю камерные залы. В них проще достигается единение. Здесь человеку не стыдно оказаться слабым. Нет необходимости это чувство в себе подавлять. Когда я пою для небольшого числа зрителей, имею возможность проживать песню для каждого, глядя ему в глаза. Человек чувствует мою искренность, и начинается душевная взаимная работа. Очень дорожу минутами, когда по сюжету спектакля прохожу среди зрителей. Вижу людей, рядом с которыми сегодня проживу целый час. Покорить большую аудиторию приятно – это приносит профессиональное удовлетворение. Но как увидеть глаза сидящего на галерке? Я ведь пришла и к тем, кто на последнем ряду. Вообще, это сложная арифметика – просчитать механизм отдачи и восприятия. Я тоже учусь не стесняться. Открываю зрителю свое личное. Долго работала над собой, чтобы спеть и рассказать «Колыбельную». Прошло немало времени, пока включила в репертуар это лермонтовское произведение. Боль не давала. Перед глазами стоял второй сынок, который так никогда ее и не услышал. Романс «Тебе» написала для мужа. Когда после тяжелой болезни он ушел, представлять произведение публике не было сил. Но я знала: оно нужно моим слушательницам. Теперь пою и чувствую, как каждая женщина вслед за мной объясняется в любви своему мужчине. Трудно возвращаться к реальности после пережитой трагедии. В этот период так нужны поддержка и созвучность внутреннему миру человека. У меня был такой случай. Я тогда дирижировала хором. В его составе пела талантливая солистка. Она погибла. После этого хор не смог исполнять репертуар, который она вела. В какой-то момент у ее подруги появилась потребность вернуться в былое. Тот концерт не могу забыть до сих пор. Мы пели и плакали. Зал не знал, в чем дело. Технически хор звучал, конечно, не блестяще. Но пели так, что солидные мужчины в зале держали платки у глаз. Перекатывались такие душевные волны! Для нас это было что-то вроде исповеди. Мы исполняли поминальную песнь. После того концерта хор вернулся в свою колею.

– Как русский романс вписывается в белорусскую культуру?
– У нас есть собственный сайт. На нем мы провели международный фестиваль, а затем конкурс на лучший текст современного романса. Так вот, победил в нем белорусский поэт Анатолий Кудласевич.

Скажыце яму: я таксама кахаю,
Скажыце яму: я таксама люблю,
Скажыце: нiчога, нiчога не знаю,
Пакутую, плачу, жыву.

– На своих выступлениях вы как-то особенно обращаетесь к мужчинам. Что такого необыкновенного хотите им сказать?
– На мужчину жизнь изначально возлагает много забот и большую ответственность. Он от природы – лучший работник и кормилец. Уже потому, что выносливее. Но труд его не всегда достойно вознаграждается. К сожалению, в современном воспитании мальчиков преобладает женское начало. Доминирующим становится чрезмерный эгоизм. Мужчину учат брать, хватать, наступать и не учат чувствовать. Это вроде как недостойно сильного пола. А за панцирем «хозяина» – другая суть. Человек ранимый, мятущийся, уставший, закрепощенный, порой дезориентированный. Раскрепощается он водкой, баней, футболом... А живет надеждой на женскую заботу и поддержку. Однако не на ту, что парализует волю. На своих выступлениях я даю мужчине возможность побыть самим собой, снять оковы. Стараюсь поговорить, как, может, никто никогда с ним не говорил. Я жалею мужчину. Потому что знаю за что.

– Кажется, у Козловского есть романс с такими словами: «Люби, люби, пока дано любить, пока любить ты рад». Ирина, вы рады все еще любить?
– Конечно, да. Только любовь я понимаю в широком смысле слова. Например, очень люблю лес и природу. Это чувство во мне пробудил отец. Особенно хороша весна! Папа брал меня, девчонку, с собой в просыпающийся лес, когда зацветали подснежники. Боже! Море голубых подснежников и море свежего благоухания! С тех пор каждое дерево для меня, как отдельный человек. Больно смотреть на срубленное дерево или пожар в лесу. Тянет к любому живому существу. Получаю отдачу. У меня в квартире южная экзотическая акация чувствует так же, как у себя в тропиках. А собака Чарли уже 14 лет является просто членом семьи, который, кстати, с пониманием реагирует на любое мое настроение. Что касается мужчины... Вы ведь об этом хотели спросить? Знаете, если женщина прожила в любви с достойным мужчиной, то, оставшись без него, ей трудно найти равноценную замену. А другая унижает.

Весна идет, и сердце бьется:
И для меня весна придет!
И соловей в тиши ночей
И для меня в лесу зальется.

 
Наталья Попель

 
Rambler's Top100Размещение рекламы на сайтеПроизводство сайта - Студия Компас
Использование материалов с сайта возможно только при условии размещения активной ссылки на сайт.