Видео реклама

 

Легенда

Хатыни могло не быть

Хатыни могло не быть

Столько времени прошло... Ушло поколение, которое эти события жгли и волновали. Пришли новые люди — красивые, перспективные, молодые, полные надежд. Сегодня мало знают о Хатыни. На первое место вышла почему-то «Линия Сталина». Но Хатынь — памятник народный, в полном смысле этого слова. Люди, даже приезжающие сюда не в первый раз, открывают для себя новый смысл, новое понимание этого места.

...Итак, 1966 год. Я был еще молод, и товарищ комсомол привлек меня в числе прочих молодых архитекторов к созданию памятных знаков на местах гибели комсомольцев-героев. С этого началась моя творческая жизнь. Вторым человеком в республике в то время был Петр Машеров. Он воевал и получил звание Героя Советского Союза в Россонах Витебской области, где родился, и он был единственный руководитель республики в СССР — Герой Советского Союза. Настоящий Герой, получивший это звание в годы войны как партизанский командир. Зная о нашей работе над памятными знаками, Петр Миронович вызвал нас и попросил сделать памятник его партизанам, погибшим в годы войны на Витебщине.
Памятник мы сделали. Петр Миронович приехал на его открытие, наша работа ему понравилась, и он попросил увековечить память деревни Вельи в Витебской области. Здесь произошла схожая с Хатынью трагедия — деревня была сожжена вместе с жителями, погибло 450 человек. И вот мы, трое архитекторов — Занкович, Градов и я — создали проект мемориала на месте этой сожженной деревни. В это время Петр Машеров стал первым секретарем. Он посмотрел проект, ему все очень понравилось. Однако, будучи рассудительным и философски настроенным человеком, он заметил, что Россоны — это очень далеко, это место не сможет посещать множество людей. И предложил увековечить Вельи другим памятником, а мемориал сделать под Минском.
«Претендентов» было много, но предпочли Хатынь. Во-первых, название — певучее, белорусское, от слова «хаты». Если вы приедете в Хатынь и посетите единственное в мире кладбище погибших деревень, то там увидите много разных названий, но такого выразительного не найдете. Другое дело, что позже появилась Катынь — названия очень похожи, и тогда стали спекулировать на этом. Все, что говорили на эту тему, — чушь! Хотя бы потому, что в 1966-м про Катынь никто не знал. Во-вторых, место очень красивое, в-третьих, деревня была уничтожена за связь с партизанами — это был важный аргумент. Потом, большинство уничтоженных — старики и дети.
Мы думали, что Машеров после проекта Вельи сразу поручит делать этот мемориал нашему коллективу. Однако он решил объявить республиканский конкурс. Мы тогда даже обиделись на Петра Мироновича: мол, как это он нам не доверился. Позже, уже в процессе работы над проектом, он нам сказал, что хотел проверить нашу творческую боеспособность, подзадорить нас. Он был уверен, что мы выиграем. И мы выиграли.
Проект Хатыни в корне отличался от проекта деревни Вельи. Единственное, что их объединяло, — это то, что и там и там мы увековечили всю деревню, каждый дом. Но образ, художественное решение, композиция — все было другое.
Утверждался проект на бюро ЦК, что оказалось очень непросто. Это была закостенелая, консервативная, узко мыслящая структура. Но нам удалось добиться согласования почти без изменений. Открытие первой очереди мемориала, в которую входила только сама деревня, было в 1969 году, его приурочили к годовщине создания Белорусской Республики. Приехали почти все руководители союзных республик, в том числе бывший первый секретарь Беларуси, ныне занимающий высокий пост в Москве, Мазуров. Единственный из высших должностных лиц, кто ни разу не был в Хатыни, — Брежнев. И вот в этот день именно Мазуров бросил идею через трагедию Хатыни показать трагедию всей Беларуси. Это было подхвачено, началась новая эпопея. Уже без всяких конкурсов на нас возложили задачу продумать, как развить имеющийся мемориал. Руководство страны не было подготовлено к такому повороту событий. Начался срочный сбор материалов, чтобы мы могли работать. Например, возьмем список сожженных деревень, по которому мы должны были создавать кладбище. Точных данных на тот момент не было, Институт истории развернул активную работу по их пополнению. Сначала на кладбище было 136 деревень, потом в список добавили еще 50. А это означало новый кусок работы: сделать урны, вписать эти новые деревни в уже имеющуюся композицию. Уточнялись названия и количество погибших в концлагерях, сначала были одни цифры, потом они выросли. Многое тогда замалчивалось, слово «гетто» вообще не упоминалось. Расходились и данные о числе погибших жителей Беларуси: сначала говорили 2 300 000, и погиб каждый четвертый житель, а сейчас говорят, что каждый третий. Но тогда времени было дано очень мало, и в том же году состоялось торжественное открытие второй очереди. Это было огромное событие для Беларуси.

«КОГДА МЫ ПРИЕХАЛИ ПОДАВАТЬ ДОКУМЕНТЫ НА ЛЕНИНСКУЮ ПРЕМИЮ, НАД НАМИ СМЕЯЛИСЬ»

Какую идею мы вложили в этот памятник? Нам было около тридцати. Никто из нас не прошел войну, мы были дети войны, но не воевали. У нас спрашивали: «Как же вы, не пережившие войну, сумели сделать то, что не смог никто другой». Я отвечу сейчас: у нас была задача сделать для Беларуси нечто такое, чего нет нигде. В то время авторитет нашей республики в Союзе был совсем невысоким. Когда нас выдвинули на Ленинскую премию и мы приехали в Москву, нас восприняли как лапотных белорусов: мол, посмотрите, кто приехал на премию претендовать. В то время Ленинская премия была самой престижной государственной наградой, она выдавалась одна на всю республику, никаких номинаций, не как сегодня. В Беларуси за всю историю были вручены всего восемь Ленинских премий. Мы стали лауреатами, когда нам было чуть больше тридцати. Брежнев долго думал, стоит ли давать премию таким молодым. Потому что если и давалась эта премия кому-то из творцов, то уже под старость, под фанфары, когда человек становился мэтром.

«СВОИМ ПАМЯТНИКОМ МЫ СКАЗАЛИ ХРУЩЕВУ, ЧТО ОН БЫЛ НЕПРАВ»

До нас были созданы памятники уничтоженным деревням в Европе — Лидице, Орадур, Пирчупис. Мы хотели сделать сильнее. Но глобально задача стояла перед нами другая. Никита Хрущев, так любивший кукурузу и «кузькину мать», выбросил архитектуру из обоймы искусства и перевел ее в разряд строительства. И сегодня архитектура катится по той же дороге. Архитекторы полностью подчинены строителям. Такого не было веками — архитектор считался первым человеком на всех уровнях: и в мастерской, и на стройке. А сейчас на стройке первый человек — прораб. Строители стали диктовать свои условия. Затем началось это панельное строительство, были исключены излишества в городской архитектуре, творчество отменили — и сейчас мы имеем то, что имеем. За последние годы ситуация чуть-чуть изменилась, но глобально все осталось по-прежнему. Поэтому наши города в своей новой части так унылы.
Первая наша задача была показать, что архитектура — это большое творчество. И весь этот мемориал был сделан средствами архитектуры. Там скульптура — только один старик, и она сделана как часть всего архитектурного ансамбля.

«СКУЛЬПТОРУ СЕЛИХАНОВУ НЕ ХОТЕЛИ ДАВАТЬ ЛЕНИНСКУЮ ПРЕМИЮ»

Мы были единым коллективом, единой семьей, и все, что создано в Хатыни, сделано нами сообща. Сейчас, конечно, время прошло, мы разошлись, каждый работает сам по себе. И у кого слабее нервы, тот может сказать: я придумал то, я придумал это. А у нас был обет такой, что наши фамилии пишутся по алфавиту и мы никогда не говорим «Я» — только «Мы». Нас было трое, Селиханов появился позже — его пригласили, чтобы выполнить нарисованную нами скульптуру. И Ленинскую премию ему не хотели давать, потому что эту награду давали за идею, композицию, образ. Мы получили эту премию за архитектуру, но получили все, потому что сами на этом настояли. Мы шли коллективом художников, но, как это бывает, все постепенно обрастает другой информацией, и сегодня считают, что авторов у Хатыни четверо.

«ХАТЫНЬВЫЗОВ ИСКУССТВУ СОЦРЕАЛИЗМА»

Этой работой мы сделали вызов искусству соцреализма. Мы не кричали об этом на всех перекрестках, но многие восприняли Хатынь именно так. Это не значит, что соцреализм — это плохо, он создал много сильнейших произведений, но в монументальном искусстве в то время царила гигантомания. Трептов-парк в Берлине, Мамаев курган в Волгограде, Брестская крепость в Беларуси... В сравнении с ними наш шестиметровый старик был просто крохотным. Своим мемориалом мы нарушили очень много канонов. Это как если бы вы поместили свою обложку в середину журнала. В монументальном искусстве того времени была принята последовательность: вход, движение по нарастающей, центр композиции, штык, голова и прочее. В Хатыни этого нет. У нас все начинается сразу: небольшая ограда, скульптура, место, где сожгли жителей и где их похоронили. Дальше — скромные памятники, символизирующие каждый дом, почти лежащее кладбище сожженных деревень, стена памяти вдоль... Все направлено на то, чтобы не впечатлить, а заставить задуматься.
Хатынь — памятник исторический, мы взяли реальную ситуацию, ничего не придумав. Другое дело, надо было найти образ, который передавал бы трагедию сожженных жилищ. Нам предлагали сделать печные трубы, мы отказались, потому что это использовали в Польше. И мы нашли другие образы — воплотили печную трубу в стеле с колоколом. С колоколами тоже была история: когда мы в первый раз приехали в Хатынь (это было весной, в марте), нас поразила стоящая там гробовая тишина. На том месте тогда была чистая поляна, на тумбочке стояла типовая скульптура в виде коленопреклоненной матери (до нее здесь был памятник, который поставили местные жители, — несколько крестов, огороженных штакетником). И тогда как раз появлялись жаворонки. Мы подумали: как будут впечатлять в этой тишине негромкие, редкие звуки колокола. И этот звон стал одной из составляющих образа Хатыни.

«БРЕСТСКАЯ КРЕПОСТЬАНТИХУДОЖЕСТВЕННАЯ ВЕЩЬ, УНИЧТОЖИВШАЯ СУЩНОСТЬ ЭТОЙ ЗЕМЛИ»

Вся заслуга Хатыни в том, что она — вне времени. До сих пор она производит впечатление. Памятников, посвященных войне, гибели людей, трагедиям, — тысячи. Но по пальцам руки можно перечислить те, которые стали символами творчества. Возьмите Брест. Туда все ездят, возят иностранцев, крепость у всех на слуху, но как творческая работа она не состоялась. Брест не получил ни одной премии: его сняли с Ленинской, с Государственной, он не получил даже белорусской премии. Это в принципе антихудожественная вещь. Это вещь, которая уничтожила суть Бреста, его землю, подвиг погибших там людей.

Мамаев курган... Вы, когда подходите к этой даме, меньше ее башмака в несколько раз. Но дело ведь не в гигантомании. Волгоград мне дорог и близок, мы ездили туда учиться, когда строили Хатынь, потом меня пригласили сделать памятник «Солдатское поле» на другом конце Волгограда, где погибли 200 солдат, на которых пришелся первый натиск немцев. Я не хотел конкурировать с этими масштабными громадами. Мой памятник — маленькая девочка с письмом — рядом не стоит по размерам, но теперь часто книги о Волгограде открывает фото не Мамаева кургана, а Солдатского поля. Я создавал этот памятник как протест против гигантизма. Ведь дело не в масштабе... Например, Василь Быков. Он же войну показывал не масштабно. В Волгограде четыре Родины-матери, солдаты с бицепсами, со штыками, автоматами и гранатами стоят. А ведь не этим побеждали, а тем духом, которым пропитаны быковские произведения. Они появились позже Хатыни, но Быков не раз был здесь, в моей мастерской, и мы на эту тему часто беседовали, подпитывая друг друга.

«ПО ЗАТРАТАМ ХАТЫНЬСАМЫЙ СКРОМНЫЙ ПАМЯТНИК ВО ВСЕМ СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ»

Здесь все обозначено: где кто жил, где жителей сожгли, где похоронили, четыре колодца... А по затратам — самый скромный памятник в Советском Союзе. Если Брестская крепость стоила 35 миллионов советских рублей, то Хатынь вместе с подъездными дорогами обошлась в полтора. Почему так дешево? Во-первых, мы применили недорогой материал — бетон. Нам нужно было отразить деревенскую тему, а на граните воспроизвести структуру дерева сложно. Потом, гранит и мрамор — это более пафосные материалы, они такие пижонские, аристократические, помпезные. А Хатынь связана с народом, землей.
Хотя и проблем, и лишних расходов хватало. Звучание колоколов мы хотели сделать от ветра, но не получилось, пришлось электрифицировать. Однако там нет формальных элементов, каждая деталь наполнена философским смыслом. Вот открытая калиточка, которая приглашает в дом, которого нет. Колокола — это набат, тревога. Рухнувшая крыша сарая на месте, где их сожгли. Венец памяти на могиле. Ведь один из самых важных моментов в жизни белорусов — закладка первого венца, когда строят новый дом. Так вот первый венец новой жизни мы и положили на их могилу. На нем тексты: обращение мертвых к живым (его написал Нил Гилевич) и обращение живых к мертвым (текст Петруся Бровки). Авторов выбирали специально, ЦК даже провел конкурс. Поэты приносили наброски, но нам они не нравились. А с Нилом я дружил с детства, он мой учитель белорусского, я и попросил его написать. Они с Бровкой написали эти тексты в купе поезда, когда возвращались из Москвы...

«ФУРЦЕВА ПРЕДЛАГАЛА СНЕСТИ ХАТЫНЬ ПОД БУЛЬДОЗЕР»

Если бы не Машеров, мемориала Хатыни не было бы. Это однозначно — мы бы его не построили. Категорически не принимался колокольный звон. Это воспринималось как антикоммунистический жест, потому что колокол считался христианской символикой. На кладбище по плану должен был стоять большой крест — эта задумка, к сожалению, не осуществилась, потому что крест сочли кощунством. Колокола мы кое-как отстояли, убедив чиновников, что религия здесь ни при чем, что это набат памяти, сигнал тревоги. Не воспринималось воссоздание всего исторического полотна Хатыни: зачем, мол, делать дом там, дом здесь, не проще ли все собрать рядышком на одной улице. Прошел какой-то слух, что это все христианское, противоречит советским идеям. Фурцева вообще не восприняла суть памятника, предлагала снести его под бульдозер. Нас обвиняли в пессимизме, в отсутствии пафоса народа-победителя и веры в будущее.
В общем, если бы не тогдашний первый секретарь, Беларусь могла бы не увидеть этого памятника.

Теги: легенда  хатынь  
 
Юля Дорофеева

 
Rambler's Top100Размещение рекламы на сайтеПроизводство сайта - Студия Компас
Использование материалов с сайта возможно только при условии размещения активной ссылки на сайт.