Видео реклама

 

Рассказ

Воспоминания

Воспоминания

От редакции. В канун каждого Нового года принято вспоминать прошлое. Иногда мы подводим итоги, иногда просто возрождаем в памяти забавные и поучительные моменты ушедших дней жизни. Этому посвящен наш маленький предновогодний проект…

Все началось с того, что я, шутки ради, написала «Воспоминания о Ленине» в velvetовском дневнике. Потом начала уже для себя записывать, как я их называю, «детские воспоминашки». Перечитала – просто история страны получается...

О Ленине

Летом после первого класса я узнала о существовании тайной ночной жизни у мужчин и женщин. Об этой тайной жизни каждый вечер говорили взрослые двадцатилетние тетеньки в палате больницы, куда меня угораздило попасть. Тетеньки лежали со своими малышами, вечером они укладывали их спать, зло прикрикивали на нас и начинали свои бесконечные разговоры. Я, конечно, подслушивала, но ничего не понимала. Открыли мне глаза старшие девочки. Правда была очень стыдной и отвратительной и не укладывалась в голове. И забыть об этом было уже невозможно. Знание тайны всплывало неожиданно, когда я смотрела на какого-нибудь очень хорошего и симпатичного мне человека: «Неужели и он (она) тоже ЭТИМ занимается?!». Осенью я пришла во второй класс. Опять нас встречала самая лучшая учительница из всех учительниц в мире – Нина Петровна, которую мы любили и обожали. Нина Петровна вела урок, а за ее спиной прямо над часами смотрел на нас с портрета своими добрыми глазами дедушка Ленин. Я сидела, примерно сложив руки, слушала учительницу и думала: «Нет! Мои родители, Ленин и Нина Петровна точно этим не занимаются!».

О Пасхе

Пасху мы очень любили. В церковь, конечно, никто не ходил, но дома праздник прямо витал в воздухе – вымывались после зимы окна, до головокружения пахло свежеиспеченными сдобными пирогами, а разноцветные крашеные яйца вызывали настоящий детский восторг от предвкушения игры в битки. За день до Пасхи после уроков в школе нас, два класса первоклашек, собрали вместе. Мы потеснились, сели по трое, было весело, ждали чего-то необычного, ерзали, хихикали. Наши учителя и еще какие-то серьезные тетеньки стояли возле доски, они были слегка растеряны и переглядывались. Наконец, учительница «бэков-человеков» решительно вышла вперед и громко сказала:

– Дети! Поднимите руки те, у кого дома пекут куличи и красят яйца!

Поднялся шум:

– У меня дома!

– И у меня!

– А у нас зато яйца самые красивые – красные, голубые и желтые!

– А у нас еще красивее! И пять пирогов мама испекла с узорами! – радостно кричали мы, тянули руки и перекрикивали друг друга.

– Это очень плохо, дети! – строго сказала учительница.

Мы притихли, не понимая, что именно плохо.

– Дети, запомните: Бога нет! Только попы отмечают Пасху, красят яйца и пекут куличи! А вы все октябрята, будущие пионеры, и поэтому вы должны сегодня прийти домой и сказать об этом своим родителям!

«Вот это да! – подумала я. – Вот это да – Бога нет! А ведь папа и мама, и все наши соседи даже не подозревают об этом!»

С таким известием нужно было срочно бежать домой! «А Нина Петровна сказала, что Бога нет! И крашеные яйца есть я больше не буду!» Я представляла, как все взрослые удивятся, как будут меня расспрашивать, я заранее предчувствовала свое торжество и изо всех сил неслась домой, и только ранец хлопал по спине.

– Дура твоя Нина Петровна! – зло и грустно сказал сосед дядя Миша, которого мы все любили, уважали и немного побаивались и которого я первого решила поразить новым знанием. – Вот дура-то! – дядя Миша повернулся, плюнул и пошел.

Так возникло мое первое неразрешимое противоречие.

Ужасы капитализма

Я училась, кажется, классе во втором, когда вести очередной урок к нам пришла историк и библиотекарь, а по совместительству дочь директора – молодая, высокая и красивая Ирина Николаевна. Тема ее урока звучала примерно так: «Ужасы капитализма». Ирина Николаевна, показывая нам страшные картинки из журналов, рассказывала о том, как тяжело живут простые люди в капиталистических странах. Мы слушали, затаив дыхание, очень сопереживали, тихонько и незаметно радуясь, что живем в такой замечательной стране – Советском Союзе. Потом Ирина Николаевна перешла непосредственно к жизни обездоленных заграничных детей. И мы услышали историю о том, как какие-то ужасные мордатые дядьки приплывали на острова в океане и там покупали у бедных голодных родителей маленьких детей-подростков. Ирина Николаевна, округлив глаза, прерывающимся голосом рассказывала о дальнейшей судьбе несчастных детей:

– Мальчиков заставляют работать чистильщиками обуви и делать другую грязную и тяжелую работу. А девочек, – у Ирины Николаевны даже дыхание перехватило, – девочек отдают в публичные дома!

Учительница замолчала, потрясенная собственным рассказом. В классе стояла тишина. И только я, прилежная ученица, тянула вверх руку.

– Что ты хочешь спросить, Оксана? – меня наконец-то заметили.

– Ирина Николаевна, а что такое «публичный дом»? – я хотела срочно узнать, что обозначает это никогда не слышанное ранее слово, которое так взволновало учительницу.

У Ирины Николаевны на секунду засмеялись глаза, она растерялась. Потом быстро взяла себя в руки и трагическим голосом громко и отчетливо произнесла:

– В публичном доме женщины продают свою любовь!

Ответ, конечно, не совсем удовлетворил мое любопытство, но я видела, что Ирина Николаевна как-то смущена, настороженно смотрит на меня, и, похоже, боится новых вопросов. Поэтому я не стала больше уточнять, что же это такое – «продавать свою любовь».

Об «Артеке»

Я никогда не была в пионерском лагере, но много читала и слышала про «Артек». Я любила смотреть на фотографии веселых белозубых пионеров в красных галстуках и синих пилотках, которые радостно улыбались мне на фоне Аю-Дага, моря, солнца и прекрасных светлых корпусов. Пионеры были разных национальностей и цвета кожи и были такие же нереальные, как далекие пальмовые острова в теплом океане. И лагерь «Артек» незаметно стал в моем детском понимании синонимом любого пионерского лагеря, а заодно и синонимом детского счастья.

Поэтому когда старшему брату родители взяли путевку в летний лагерь «Солнышко», накануне его отъезда я не спала всю ночь. Я представляла, как поеду его провожать, увижу, наконец, эти чудесные здания с белоснежными колоннами и балконами, и все повторяла две выученные накануне фразы на английском: My name is Oxana. How do you do? Я была совершенно уверена, что в белорусском лагере возле деревни Жодишки будут отдыхать негритянские пионеры, и я очень хотела с ними познакомиться и потом переписываться...

Разочарование от лагеря было сильное.

О войне

Мы с подружкой Таней очень боялись войны. О войне так часто говорили в школе и по телевизору, говорили учителя и ветераны, было написано столько книг и снято фильмов, что забыть об этом хоть ненадолго было просто невозможно. Мы стояли в почетном пионерском карауле у памятника Зое Космодемьянской, восхищались ее мужеством и с грустью понимали, что нам никогда не быть героями. Ну не смогла бы я на вопрос «Где партизаны?» твердо и гневно ответить: «Ничего я вам не скажу, фашисты проклятые!». Я очень боялась пыток, и побороть этот страх у меня никак не получалось. Поэтому нужно было срочно придумать какой-то выход на случай войны. И мы с Таней решили, что обязательно сразу попросимся на фронт – пусть уж лучше там сразу убьют, чем попасть в плен! А на случай ранения мы репетировали, как будем притворяться, что уже умерли и не представляем для фашистов никакого интереса: укладывались на полу в нелепой позе и старались чем подольше не моргать, не шевелиться и не дышать.

Кажется, получалось неплохо.

О перестройке

Во время перестройки основная и самая интересная жизнь проходила в очередях. Стоя в очереди, можно было купить ткань, обои, туалетную бумагу, часы и французские духи, поэтому стоять там было очень полезно. Обычно очереди стояли на улицах, потому что не помещались внутри магазина. Образец товара подвешивали высоко, чтобы им можно было издалека любоваться и его хотеть, а рядом на картоне были написаны размеры. Особенно радостно было стоять в обувной очереди, потому что девушки просто не могли без обуви жить! И когда на картоне был написан твой размер, а обувь висела именно такая, какую ты хотела купить, – это была большая удача и счастье. И я стояла, стиснутая с двух сторон, боясь хоть на минутку выйти из очереди, а в мечтах уже представляла себя в новых туфлях, которые даже не нужно было мерить, они и так отлично мне подходили! Но обычно через два часа мои туфли снимали, мечта рушилась, я печалилась, но не до такой степени, чтобы вот так просто уйти из очереди! Немного подумав, я выбирала себе другую пару, и через час она мне нравилась ничуть не меньше первой. Но когда я, наконец, подходила к долгожданному прилавку, снималась и зачеркивалась не только эта пара, но и все другие более-менее приличные модели. Но не уходить же с пустыми руками после четырехчасового стояния-ожидания! Так в моем обувном гардеробе появились голубые туфли с голубой же бахромой, темно-синие-пресиние сапоги с металлическими заклепками и песочного цвета полусапожки, напоминающие танцевальную обувь народных коллективов. Жаль только, что носить эту обувь моральных сил у меня уже не было...

А что вспоминается вам?

С таким вопросом к известным персонам обратилась наш корреспондент Ная Ворушило. Получилось продолжение материала Оксаны Александрович, не менее увлекательное.

Юрий Зиссер, генеральный директор УП «Надежные программы»

Про премию

Как-то мой отец Анатолий Александрович Зиссер зимой в середине 70-х поскользнулся и упал. Появилась боль в груди. На следующий день пошел в заводской травмпункт и сделал рентгеновский снимок. Нашли перелом ребра. Через месяц перелом зарос, через два он о нем забыл. Прошла зима, весна, лето, осень, и снова зима и весна. Всем выдают 13-ю зарплату, а моему отцу – нет. Он очень удивился и пошел узнавать. А когда узнал – еще больше удивился.

Дело в том, что в советское время праздновать Рождество Христово было нельзя ни на работе, ни дома (хотя на Западной Украине почти все украинцы праздновали и плевать хотели на запреты). Каждый год 7 и 8 января на всех предприятиях были проверки. Не было исключением и Львовское НПО им. Ленина, где инженером-радиоэлектроником трудился отец. Оказывается, 8 января утром в отдел пришла проверка из отдела кадров и не обнаружила его на рабочем месте. На этом основании его, этнического еврея, включили в штрафные списки как праздновавшего Рождество Христово. Он долго ломал голову и вспомнил, что именно в этот день больше года назад ходил делать снимок в здравпункт. К чести администрации завода, в ситуации разобрались и премию вернули – не в последнюю очередь потому, что к отцу хорошо относились. А вовсе не потому, что он не праздновал Рождество. Нарушение было серьезным, идеологическим, поэтому ему пришлось брать справку из здравпункта, что он действительно находился там во время проверки.

Про пожар

История из конца 60-х. У нас во Львове в старом доме XIX века постройки не было централизованного отопления и водоснабжения. На стене в ванной висела газовая колонка для обогрева воды, благодаря чему в ванную можно было набрать горячую воду. Как-то мама стирала в ванной. К ней пришла подруга и заявила ей с порога: «Вера, у тебя что-то горит». Начали искать по всей квартире источник запаха. Оказалось, в ванной. Конкретно – из огромного гвоздя в стене шел зеленый дым. Когда мы вынули гвоздь из стены, дым усилился. Гвоздь был огромных размеров, дыра под ним – еще больше.

Тогда мы взяли попавшуюся под руки клизму, набрали туда воды и пустили струю прямо в отверстие из-под гвоздя. Как только конец клизмы вынули из стены, оттуда вырвалась мощная струя едкого желто-зеленого дыма и заволокла всю ванную комнату. Мы с мамой и ее подругой страшно перепугались и вызвали 01. Приехала самая настоящая красная пожарная машина, как в кино. Я выглянул на улицу – тут же собрались зеваки. Пожарные пришли, посмотрели, взяли багры, развалили всю стену на кусочки и ушли, оставив после себя гору тлеющего мусора. Они даже не тушили пожар брандспойтами, как обычно. Оказалось, что выгорела вся стена изнутри, потому что сделана она была из… камыша. Очевидно, колонка нагревала стену, камыш много лет тлел и наконец воспламенился.

Наверное, это единственный в мире случай, когда пожар тушили клизмой.

Про яйца

Эта же подруга пришла как-то к нам в дом перед Новым годом и в кухне с размаху, не глядя бухнулась на целую сетку яиц. Дефицит продуктов питания был всегда, поэтому закупки имели массовый характер. Обычно перед праздником «выбрасывали» дефицитные продукты, и мы сразу закупили 60 яиц. А подруга была крупной, зад у нее был соответствующих размеров. Понятное дело, огромная сетка яиц превратилась в сплошное жидкое оранжевое месиво, брызнувшее на все окружающие предметы. Не помню, в какой одежде подруга ушла домой, потому что мама была меньше по габаритам. Но когда месиво разобрали и перемыли, к нашему безмерному удивлению, оказалось, что погибли всего 9 яиц из 60.

Глеб Лободенко, журналист

Амаль не памятаю Савецкі Саюз, бо сам не прыспеў тыя часы. Пра што ніколькі не шкадую і не настальгую. Увогуле, я не схільны неяк рамантызаваць той перыяд. Бо для мяне, калі глядзець у цэлым, Савецкі Саюз – тая дзяржава, якая адкінула Беларусь у развіцці на дзесяткі год назад. Гэта асабліва адчуваю, калі бываю ў іншых краінах.

Памятаю, што ўвесь час недзе штосьці «давалі». Бабуля тэлефануе адразу маці, што, напрыклад, у краме «даюць» нешта – і мы спяшаемся. У чарзе па цукар разам стаялі, бо выдавалі ў адны рукі па кілаграму. Я дапамагаў.

Памятаю, як з’явіліся розныя шакаладкі – «Снікерс», «Марс» і шмат чаго яшчэ. І на Новы год бацькі мне падаравалі гэтыя шакаладкі, розныя, усе па адной. Я склаў іх у цацачны грузавік – поўны кузаў атрымаўся. Такое багацце! Здавалася, як можна ўсе проста з’есці?! Мы дзялілі потым з бацькамі тыя шакаладкі, рэзалі, каб кожнаму па кавалачку дасталося паспытаць.

Засталося ў памяці чамусьці, што пакеты з-пад малака былі ў выглядзе пірамідак. Прыгожа так. А яшчэ на шкляных бутэльках ражанкі, кефіра накрыўкі зверху былі каляровыя. Круглыя, блішчастыя такія, з назвай і датай вырабу. Мне падабалася іх кіпцем саскрабаць. Маці тады сварылася, што не вядома з-за мяне, можна піць гэты кефір ці не.

Такія вось ядомыя ўспаміны.

Татьяна Сулимова, диджей

Все мое детство умирали генеральные секретари. Сначала умер Леонид Ильич Брежнев. Я только пришла в первый класс и очень старалась соответствовать всем требованиям школы. А поскольку в детский сад я не ходила, то все здесь для меня было диковинно: порядок, дисциплина. Нельзя встать и пойти в туалет – нужно спросить разрешения, нельзя перекусить на уроке, нельзя ударить вредного мальчика и вообще... ничего нормального нельзя, а можно только делать вид, что учишь буквы. Буквы и цифры я знала давно и даже сочиняла стихи со сказками, но приходилось сидеть и обводить прописи. И все у меня было на пятерку, кроме дисциплины. Поэтому когда в класс вошла взволнованная вожатая и попросила всех встать, я чуть не упала в обморок от ужаса – мне показалось, что сейчас меня будут отчитывать за… не знаю за что. Но вожатая гробовым голосом произнесла что-то там такое про страшную весть из Москвы и закончила словами: «...умер Леонид Ильич Брежнев». Класс стоял смирно, а я... судорожно вычисляла, что сейчас правильно делать. Но все молчали, и я молчала. Молчала и молчала, и тихонечко подсматривала за всеми. Тут одна девочка возьми да и заплачь. И таким гениальным мне показался ее поступок – ну правильно ведь, если кто-то умер, нужно плакать, так все делали в деревне, где я жила со своей бабушкой. И я стала плакать. Навзрыд, взахлеб, самозабвенно, ручьями и градом. Моя первая учительница посмотрела ошеломленно, но с одобрением, и весь класс, почувствовав этот взгляд, начал рыдать. Каждый ученик в меру своих способностей. Сначала мы плакали стоя, потом сидя, потом вернулись к урокам, но периодически кто-то опять ронял слезу, и остальные сорок человек с удовольствием скатывались в истерику. Это был удивительный день в моей жизни. Я впервые почувствовала, что такое коллектив и как хорошо вместе поплакать. Конечно, в том месяце у меня по поведению была пятерка, а поскольку я сделала какие-то глубокие выводы, то и в следующие месяцы тоже получала отлично за дисциплину. А генсеки все умирали. Через два года, в 1984-м, умер Андропов, еще через год, в марте 1985-го – Черненко. Никто уже так не убивался. Только с досадой отмечали, что мультики опять заменили выступлением оркестра. «Когда они уже все перемрут?» – шутили ехидные взрослые. А потом выбрали Горбачева: «Этот – молодой...» И стали прикидывать: «Что-то теперь будет?».

Тамара Лисицкая, писатель

Про животных

В детстве я очень любила животных. Я их и сейчас люблю, но тогда мои чувства масштабами уходили в космос. Надо сказать, что любовь была с реальной отдачей: я кого-то все время подкармливала, откачивала, отпаивала, снимала с дерева, тащила домой, кому-то пристраивала, лечила или торжественно, со слезами, хоронила в маленькой могилке с надгробным камушком и букетиками. Информации о моих любимых не хватало – раз в две недели почтой приходил журнал «Юный натуралист», сразу читался от корки до корки и уходил в коллекцию. Накопилась большая стопка. И все равно хотелось еще. Интернета-то не было. Коллекцией я очень гордилась. Страдала, что никто особенно не хотел посмотреть. Однажды пошла в гости к подруге, у которой папа тоже коллекционировал журналы – у него были огромные стопки «Наука и жизнь». Полистала. Увидела, что там куча инфы о животных. Попросила у подруги разрешения все эти страницы вырвать. Подруга засомневалась. Тогда я предложила ей полюбить растения и вырвать те страницы, где про них, про растения. И коллекционировать. Не так обидно будет. Подруга согласилась, и мы за пару часов уничтожили папину коллекцию. Подруге потом досталось. Мне, кажется, тоже. Но мои-то вырезки меня сопровождали еще несколько лет. А вот подруга так растения и не полюбила.

Про молочные зубы

Свои первые молочные зубы я потеряла не естественным путем. У меня была дальняя родственница, девица лет семнадцати, с буйной фантазией, ядреная, деревенская. Она предложила поиграть в собачку. Я была меньше. Значит, была собачкой. Мне дали в зубы «поводок» и дернули. «Поводок» ушел вместе с моими молочными зубами. Так что я не мучилась, как остальные дети: рвать – не рвать, не расшатывала особенно. Но и зубная фея ко мне не приходила из-за этого. Иначе я бы ее запомнила.

Про кенгуру

В третьем классе я стала солисткой школьного хора. Это не значит, что я там единственная получала главные партии – там каждый второй солировал в разное время. Ну, и у меня были функции. С двумя другими девочками мы исполняли песню «Кенгуру». Песня веселая. Может, и на «Евровидении» нынешнем детском прокатила бы в хип-хоповой аранжировке. Наша песня победила в телевизионном конкурсе «Красные гвоздики». Победе предшествовали несколько туров, запись телевизионной фонограммы, какие-то бесконечные поездки в телецентр на Макаенка. Это было удивительное здание, с большим кактусом в холодном холле. Там всякие люди интересные ходили и шумно разговаривали на вкусном телевизионном наречии. Помню, что долго не могла понять, как это – петь под фонограмму. Помню запах телестудии. Кто мог знать, что потом я в этой телестудии проведу полжизни? Но вернемся к «Кенгуру». Мы выступили, победили, нам вручили по диплому и по кукле. А телепрограмм тогда было мало, конкурс несколько раз повторялся. И однажды в школе в дамской уборной я услышала, как красотка-старшеклассница, рассматривая себя в зеркало, напевает до боли знакомые строчки. И говорит подружке: «Это ж малые из нашей школы поют… Как их там зовут… Имена какие-то странные…». Мне отчего-то до одури было стыдно. Я просочилась мимо, как привидение, слилась со стенами. В вопросе узнавания ничего не изменилось до сих пор. Стараюсь скрываться. Мне так комфортнее. Кукла, кстати, до сих пор жива.

Про семью

Когда я была в седьмом классе (или восьмом?), мне ужасно захотелось разрисовать стены в моей комнате. Рисовала я очень неплохо, заканчивала художественную школу (хотя впоследствии так и не закончила). Накупила гуаши, цветной бумаги, карандашей, фломастеров – горы. Подготовилась. Мне нравится готовиться, раскладывать, предвкушать. Потом набросала макетик, потом приступила. По моей задумке четыре стены должны были представлять четыре континента и соответствующую флору-фауну. Таежным тиграм на смену приходили полярные лисицы, потом это все перерастало в американские-мексиканские прерии, потом уходило в Африку со львами и газелями (Африка занимала больше всего места, там звери красивые), потом – Австралия с кенгуру и коалами… и так далее. От пола до потолка. Вручную. Родители столкнулись с моей идеей уже в процессе. Ничего не сказали, хотя многое поняли. Теперь я понимаю, что с их стороны было определенным мужеством не остановить меня в самом начале. Работа растянулась на год. Каждый день по чуть-чуть, по паре сантиметров с плотным фоном и прорисовками. Все это время под ногами – краски, обрезки, капли, клей. Я же на рисунках не остановилась, я же еще инсталляции делала: лианы на лампе и по углам, хвощи какие-то… Скажу честно: ни разу не хотелось бросить. Я летела домой на пятой передаче. Подружки – на дискотеку, а я – домой, к станку. И мне было ооочень хорошо. В конечном итоге комнату я расписала, и теперь все гости приходили смотреть и фотографироваться там. А если кто-то спрашивал у мамы, как это она позволила такое с дефицитными обоями сделать, мама вела того в спальню и показывала свои стены. Они у родителей тоже были разрисованы какими-то футуристическими полуголыми фигурами, планетами, цветами… И скептики умолкали, понимая, что это вся семья такая…

Теги: досуг  
 
Текст: Оксана Александрович

 
Rambler's Top100Размещение рекламы на сайтеПроизводство сайта - Студия Компас
Использование материалов с сайта возможно только при условии размещения активной ссылки на сайт.